Знаешь, откуда появилась кладбищенская романтика?
Издревле времени погосты считались чем-то нехорошим, неким промежуточным звеном между «здесь и там», обителью нечистой силы и прочим местом, которое нужно посещать только в случае крайней необходимости.
«Миновав Тихий Залив, челны направились вдоль берега; к ночи нужно было достигнуть Острова Мертвых. Путь был не близким, — Остров Мертвых находился около мыса, где раньше стояли землянки стойбища Рода Сороки. Здесь вдоль берега протягивался небольшой, но длинный остров, покрытый лесом; на нем и было племенное кладбище Береговых Людей.
К заходу солнца челны подплывали к острову, отделенному от берега узким проливом. Высаживаться здесь в обычное время никому не позволялось, — племенное кладбище находилось под строгим запретом, и нарушать его не могли даже хранители веры. Запрет снимался только на время похорон»
(С.С. Писарев, «Повесть о Манко Смелом — охотнике из племени Береговых Людей»).
Но в 1802 году Василий Андреевич Жуковский сделал перевод произведения Томаса Грея «Элегия, написанная на сельском кладбище».
Не так, чтобы перевод, а полноценное авторское произведение, написанное «по сюжету». И даже обозвал его совсем по-другому: «Сельское кладбище».
Вот оно, родимое:
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой,
В туманном сумраке окрестность исчезает…
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.
Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.
Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
Ничто не вызовет почивших из гробов.
На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И потом их лица кропилася земля!
Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;
На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная… и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет!
А вы, наперсники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что гробы их непышны и забвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.
Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся, надгробия блестят,
Вотще глас почестей гремит перед гробами —
Угасший пепел наш они не воспалят.
Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.
Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.
Как часто редкий перл, волнами сокровенный,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.
Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.
Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать –
Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный доложил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям
И быть жестокими к страдальцам запретил;
Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных муз гордыне посвящать.
Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.
И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
Любовь на камне сем их память сохранила,
Их лета, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учиться умирать.
И кто с сей жизнию без горя расставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?
Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;
Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлен;
Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
Еще огнем любви для них воспламенен.
А ты, почивших друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.
Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
«Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.
Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежал, задумавшись, над светлою рекой;
Нередко в вечеру, скитаясь меж кустами, —
Когда мы с поля шли и в роще соловей
Свистал вечерню песнь, — он томными очами
Уныло следовал за тихою зарей.
Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенный,
Которому ничем души не усладить.
Взошла заря — но он с зарею не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла — нигде он не встречался;
Мой взор его искал — искал — не находил.
Наутро пение мы слышим гробовое…
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить».
Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,
Что слава, счастие, не знал он в мире сем.
Но музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нем.
Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он — чем только мог — слезою;
В награду от творца он друга получил.
Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель-бог.
И все, кладбища преобразились. )))
Если до выхода стихотворения в печать, особо романтические барышни бегали топиться в прудах – по примеру карамзинской Лизы, то отныне они поспешили предаваться своим мечтам на кладбищах.
Да там и смотреть-то, собственно, не на что. Старая одинокая бабка-графоманка, засирающая Инет своими «нетленками от нечего делать», но возомнившая из себя королеву ума и красоты Нижнего Урюпинска.
1. Гражданин, именующий себя «Юрием Владимировичем Ершовым», не имеющий профильного медицинского и соответствующего литературоведческого образования, публично клевещет на авторов сайта Дом Стихов:
3. Возвращаясь к «меня гадюки кусали раз семь, в том числе пару раз — болотные гадюки».
Это ж каким нужно быть дураком, чтобы оказаться столько раз искусанным гадюками? )))
Я, поди, буду постарше этого вруна, по дикой природе полазил в сто пятьсот раз больше него, и гадюк встречал – мама не горюй, но как-то не довелось от них пострадать.
4. «…в том числе пару раз — болотные гадюки». )))
Болотная гадюка – гадюка Рассела (лат. Daboia russelii) в России не обитает, регион ее проживания – Юго-Восточная Азия. Чрезвычайно ядовитая змея, считается самым опасным пресмыкающимся Индии:
Главная героиня рассказа Конан-Дойла «Пестрая лента».
Ну, правильно, у Пердельникова с Лирековым сейчас брачный сезон, однако, сколько грузчик-кульер не пытается удовлетворить Соска, ничего у него не получается, вот Сосок и бесится, изливая свой гнев на красивых женщин.
«Освоение космоса в том виде, в каком оно произошло в истории, т.е. на основании гордости и богоборчества, при попутном использовании в экономических, политических, научно-технических и военно-стратегических целях, есть не что иное, как построение новой Вавилонской башни, только уже не из кирпичей, а с помощью так называемого «научно-технического „прогресса“. Разве грех древних строителей был в самом строительстве? Или в употреблении кирпичей? И разве этот грех оправдывает то обстоятельство, что кирпичи и другие строительства служат на пользу людям и даже на строительство храмов Божьих? Ясно, что нет! Так и всякая прикладная польза от освоения космоса не может оправдать сам грех величайшей гордыни и богоборческого стремления — на чем и основано это освоение»
О.Ф. Урюпин, кликуха «пресвитер отец Моленко».
Пущай валит все на меня – я там личность официально неизвестная (только в жидовских кулуарах), следовательно — тайно засланный казачок, и моя задача – извести всех иудеев, шабесгоев, русофобов и прочих тупых графоманов-метроманов.
«Я тебе сказал: „Угондошу!“, значит — угондошу. Конечно, с гораздо большим удовольствием отрезал бы тебе собственноручно голову, как барану. Но не поймут — дикари...».
А, ну все понятно. Очередной умалишенный.
Ща…
«Спасибо за похвалу. Мастерство не пропьешь, все же кандидат исторических наук.
А я восхищаюсь Вашей мудростью. Об эту главу спотыкаются все воинственные охотники на антисемитов. Поясню предельно кратко, чтобы не допустить двойного толкования.
Евреев люблю. Люди талантливые во всех отношениях, благожелательные, не склонные к агрессивному поведению и наделенные прекрасным чувством юмора.
Не люблю Русское Революционное Движение и господ большевиков».
«Кандидат исторических наук»? С «не пропитым мастерством»? )))
Ну-ну. )))
«Поясню предельно кратко, чтобы не допустить двойного толкования.
Евреев люблю. Люди талантливые во всех отношениях, благожелательные, не склонные к агрессивному поведению и наделенные прекрасным чувством юмора.
Не люблю Русское Революционное Движение и господ большевиков».
Придурок, честное слово. )))
Лучше бы он женщин любил, чем евреев – оно куда как приятнее и полезнее для организма.
А «Русское Революционное Движение» и «господа большевики» — давно тю-тю.
Ненависть к мертвым – признак какого-то из шизотипических заболеваний.
Ну, не знаю…
Вшивая ленка постоянно советует своим корешам:
«сначала – отлупить как следует, потом – засунуть в «чОрный список». Если что – зовите на помощь».
«Много в продолжение его поприща явится талантов, которых будут противопоставлять ему, но кончится тем, что о них забудут именно в то время, когда он достигнет апогея своей славы».
Это Белинский написал о Достоевском.
Издревле времени погосты считались чем-то нехорошим, неким промежуточным звеном между «здесь и там», обителью нечистой силы и прочим местом, которое нужно посещать только в случае крайней необходимости.
«Миновав Тихий Залив, челны направились вдоль берега; к ночи нужно было достигнуть Острова Мертвых. Путь был не близким, — Остров Мертвых находился около мыса, где раньше стояли землянки стойбища Рода Сороки. Здесь вдоль берега протягивался небольшой, но длинный остров, покрытый лесом; на нем и было племенное кладбище Береговых Людей.
К заходу солнца челны подплывали к острову, отделенному от берега узким проливом. Высаживаться здесь в обычное время никому не позволялось, — племенное кладбище находилось под строгим запретом, и нарушать его не могли даже хранители веры. Запрет снимался только на время похорон»
(С.С. Писарев, «Повесть о Манко Смелом — охотнике из племени Береговых Людей»).
Но в 1802 году Василий Андреевич Жуковский сделал перевод произведения Томаса Грея «Элегия, написанная на сельском кладбище».
Не так, чтобы перевод, а полноценное авторское произведение, написанное «по сюжету». И даже обозвал его совсем по-другому: «Сельское кладбище».
Вот оно, родимое:
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой,
В туманном сумраке окрестность исчезает…
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.
Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.
Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
Ничто не вызовет почивших из гробов.
На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И потом их лица кропилася земля!
Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;
На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная… и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет!
А вы, наперсники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что гробы их непышны и забвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.
Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся, надгробия блестят,
Вотще глас почестей гремит перед гробами —
Угасший пепел наш они не воспалят.
Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.
Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.
Как часто редкий перл, волнами сокровенный,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.
Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.
Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать –
Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный доложил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям
И быть жестокими к страдальцам запретил;
Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных муз гордыне посвящать.
Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.
И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
Любовь на камне сем их память сохранила,
Их лета, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учиться умирать.
И кто с сей жизнию без горя расставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?
Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;
Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлен;
Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
Еще огнем любви для них воспламенен.
А ты, почивших друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.
Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
«Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.
Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежал, задумавшись, над светлою рекой;
Нередко в вечеру, скитаясь меж кустами, —
Когда мы с поля шли и в роще соловей
Свистал вечерню песнь, — он томными очами
Уныло следовал за тихою зарей.
Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенный,
Которому ничем души не усладить.
Взошла заря — но он с зарею не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла — нигде он не встречался;
Мой взор его искал — искал — не находил.
Наутро пение мы слышим гробовое…
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить».
Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,
Что слава, счастие, не знал он в мире сем.
Но музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нем.
Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он — чем только мог — слезою;
В награду от творца он друга получил.
Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель-бог.
И все, кладбища преобразились. )))
Если до выхода стихотворения в печать, особо романтические барышни бегали топиться в прудах – по примеру карамзинской Лизы, то отныне они поспешили предаваться своим мечтам на кладбищах.
Так и пошло.
)))
Вшивая, находясь в составе срушного кагала, неоднократно практиковала аналогичные жидовские подходцы.
Инфа – стопроцентная.
)))
гришка – дурак по умолчанию.
Верещать «ЕДИНСТВЕННЫМ достойным лидером за все время существования страны был Михаил Сергеевич Горбачев»:
archive.fo/FRwDd#selection-139.59-139.153
— может только конченный идиот, по нулям знакомый с историей Руси/России/СССР/России.
Например, Екатерина Вторая сделала для польских иудеев в миллиард раз больше, чем Меченый, а тов. Сталин – для иудеев вообще — тем более.
Но что взять с больного пидора, зацикленного на псевдо-идее фикс?
От него и проктологи бегают, как от зачумленного.
)))
Не забывайте об этом.
)))
1. Гражданин, именующий себя «Юрием Владимировичем Ершовым», не имеющий профильного медицинского и соответствующего литературоведческого образования, публично клевещет на авторов сайта Дом Стихов:
archive.fo/dddAw
что является уголовно наказуемым деянием и влечет за собой ответственность по Статье УК РФ 128.1 «Клевета».
2. Совсем недавно я сделал ряд критических замечаний насчет текста Гальки Климаксненко:
domstihov.org/nasha_Curiosities/2025/04/02/o-klimentine--s-sayta-pru.html#comment67454
и по поводу укусов гадюк – тоже.
Однако, наш херой, которого – вдумайтесь только в его очередное вранье – «гадюки кусали раз семь, в том числе пару раз — болотные гадюки»:
archive.fo/91HCf
— ни слова не сказал об вранье Климаксненко по факту, предпочел ограничиться штатной бессвязной херней:
archive.fo/5YaVv
Сплошное двуличие налицо.
3. Возвращаясь к «меня гадюки кусали раз семь, в том числе пару раз — болотные гадюки».
Это ж каким нужно быть дураком, чтобы оказаться столько раз искусанным гадюками? )))
Я, поди, буду постарше этого вруна, по дикой природе полазил в сто пятьсот раз больше него, и гадюк встречал – мама не горюй, но как-то не довелось от них пострадать.
4. «…в том числе пару раз — болотные гадюки». )))
Болотная гадюка – гадюка Рассела (лат. Daboia russelii) в России не обитает, регион ее проживания – Юго-Восточная Азия. Чрезвычайно ядовитая змея, считается самым опасным пресмыкающимся Индии:
Главная героиня рассказа Конан-Дойла «Пестрая лента».
Совсем «Ершов» заврался…
)))
)))
)))
Включивши свои тет-а-теты,
Кассирша долбит: «Мазаль тов!
grishutka, дрочи на портреты —
Авось, оживет горбачев.
Забился в мучениях гришка,
Пять суток себя истязал…
И тут как бабахнула вспышка —
Воскрес дорогой идеал!
«Ну, здравствуй, фанат перестройки,
Мой верный дружок-педераст!
Зачем ты живешь на помойке,
Не чесан, не вымыт, блохаст?!
Жидам распахнул все ворота –
Бегите хоть к неграм в тайгу,
Сбежали, желая чего-то…
Я ожил! Опять отожгу!
Снимай-ка, придурок, штанишки –
В аду нифига сексу нет…
Проверю остойчивость гришки…
Погодь, сделай папе «минЬет»©!».
grishutka вовсю расстарался –
Кумира уважил как смог:
Не съехал с заветного галса
Огромной дырой между ног.
Вдруг черти прервали утеху:
«Горбатый, вертайся в котел!
Тебя отпустили для смеху,
Чтоб ты в гомосека вошел!».
Плешивый завыл, перднул жутко,
Исчез без торжественных слов.
С тех пор ноет мерзкий grishutka:
«Тебя я люблю, горбачев!»
)))
Один хрен, ни одно из ихних «пророчеств» не сбылось.
Не пытайся уподобляться.
)))
Болван – статуя,
Влагалище – футляр,
Врать – говорить,
Гостиница – дорога,
Дрова – подарки,
Живот – жизнь,
Киса – мешок со шнурованной горловиной (вещмешок, рюкзак),
Неделя – воскресенье,
Негодяй – чувак, непригодный к воинской службе,
Прелесть – обман,
Сердитый – милый сердцу,
Урод – старший сын,
Ширинка – полотенце
и т.д.
Слабо?
)))
)))
«Освоение космоса в том виде, в каком оно произошло в истории, т.е. на основании гордости и богоборчества, при попутном использовании в экономических, политических, научно-технических и военно-стратегических целях, есть не что иное, как построение новой Вавилонской башни, только уже не из кирпичей, а с помощью так называемого «научно-технического „прогресса“. Разве грех древних строителей был в самом строительстве? Или в употреблении кирпичей? И разве этот грех оправдывает то обстоятельство, что кирпичи и другие строительства служат на пользу людям и даже на строительство храмов Божьих? Ясно, что нет! Так и всякая прикладная польза от освоения космоса не может оправдать сам грех величайшей гордыни и богоборческого стремления — на чем и основано это освоение»
О.Ф. Урюпин, кликуха «пресвитер отец Моленко».
)))
)))
А, ну все понятно. Очередной умалишенный.
Ща…
«Спасибо за похвалу. Мастерство не пропьешь, все же кандидат исторических наук.
А я восхищаюсь Вашей мудростью. Об эту главу спотыкаются все воинственные охотники на антисемитов. Поясню предельно кратко, чтобы не допустить двойного толкования.
Евреев люблю. Люди талантливые во всех отношениях, благожелательные, не склонные к агрессивному поведению и наделенные прекрасным чувством юмора.
Не люблю Русское Революционное Движение и господ большевиков».
archive.fo/oVpr5
«Кандидат исторических наук»? С «не пропитым мастерством»? )))
Ну-ну. )))
«Поясню предельно кратко, чтобы не допустить двойного толкования.
Евреев люблю. Люди талантливые во всех отношениях, благожелательные, не склонные к агрессивному поведению и наделенные прекрасным чувством юмора.
Не люблю Русское Революционное Движение и господ большевиков».
Придурок, честное слово. )))
Лучше бы он женщин любил, чем евреев – оно куда как приятнее и полезнее для организма.
А «Русское Революционное Движение» и «господа большевики» — давно тю-тю.
Ненависть к мертвым – признак какого-то из шизотипических заболеваний.
)))
)))
Вшивая ленка постоянно советует своим корешам:
«сначала – отлупить как следует, потом – засунуть в «чОрный список». Если что – зовите на помощь».
)))
Может, аффтар насмотрелся всяких иностранных фильмов:
)))
Но есть вопрос:
«Читатель ох.ренеет, стиснув зубы»
«ох.ренеет» — оно «охеренеет» или «охуренеет»?
)))
«Много в продолжение его поприща явится талантов, которых будут противопоставлять ему, но кончится тем, что о них забудут именно в то время, когда он достигнет апогея своей славы».
Это Белинский написал о Достоевском.
)))